Поморский центр публичной политики Поморский центр публичной политики
                   
  Домой О проекте Контакты Форум  
Анонсы / Календарь
Декабрь 2017
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
        01 02 03
04 05 06 07 08 09 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31
Искать
 
 
 
 
Все события

Актуальные темы
 


Замечательная информация
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Яндекс.Метрика

Николай Коляда рассказал о русском быдле, выпивке и кривом пальце

ЛЮДИ, Человек | социоЧеловек, Память

Сохранить страницу

Когда-нибудь Коляда останется в анналах «просто» как талантливый драматург, лингвист, но пока — и пусть это «пока» растянется на подольше — это человек-праздник, такой вот свердловский Васька Блаженный от театра и писательского цеха, который являет собой отдельную, неповторимую нишу на ярмарке искусства. Все «высоколобые», понятное дело, посматривают на Ваську, пардон, на Николая Владимировича, свысока, панибратски: «А-а, ну, это Коляда, с ним все ясно, не Штайн, не Стрелер, частушки-хвастушки, танцы-шманцы, шараш-монтаж, в общем, гимн деревенщине, что с него взять…» А Коляда знай себе пишет да ставит, пишет да ставит, и вот так, без нарочитой глубокомысленности и надменности, «дуриком пролез в великие» (цитата из фильма «Шапка» по Войновичу/Горину).

Да какой ему — 60… Он вертится как белка в колесе. Билеты уж проданы на грядущие гастрольные показы его «Коляда-театра» в Москве: смотри-ка, стал модным в столичных кругах! Уже вон открыл в столице новую театральную площадку, где будут ставиться уральские драматурги. Сейчас — куда я и звоню ему — в Катовице, в Польше, работает над «Двенадцатью стульями». Не жизнь — волчок! А одинок. Но об этом — в финале. Сначала немножко поругаемся…

Николай Коляда рассказал о русском быдле, выпивке и кривом пальце

«А я тут всяких Джульетт играю и прочее барахло»

 

— Николай Владимирович, в детстве вас током ударило... Это не фигура речи? Сильно?

— У меня указательный палец на правой руке настолько кривой, что мне даже трудно писать. Мне было шесть лет. Поехали с отцом в вулканизаторскую (там, в деревне, где мы жили) — надо было колесо заклеить. И они сидят с дядей Ваней, мастером, разговаривают... А я полез: любопытно же! В какую-то аппаратуру сунул руку — и заорал как сумасшедший. Дядя Ваня, по счастью, сразу понял, что произошло что-то страшное, повернулся и выключил рубильник. Я оторвал руку от железяки под током — лопнула кожа. Отец схватил в охапку — потащил в больницу. Рука долго болела, гнила, палец так кривой и остался...

— Это на пишущей руке? То есть божья отметина будущему драматургу?..

— Ха-ха, да! «Вот пиши и пиши этим кривым пальцем!» — получилось так. С недавних пор странные способности в себе обнаружил: могу человека погладить этой рукой — по голове, по спине, — и у него проходит боль. Проявилось это два года назад, в Сербии. Сидел со своим переводчиком, он вдруг говорит: «Слушай, не пойду на спектакль, спина отламывается, не могу сидеть». Я невзначай погладил: «Ой, бедный ты, бедный...» И вдруг он: «А ты что сейчас сделал?! Погладь еще!» После чего сели в такси и поехали на фестиваль как ни в чем не бывало. С тех пор я начал это практиковать на всех знакомых... Это не сказки — можете не верить, но это правда.

 

И кстати, все пьесы свои сначала пишу от руки, а только потом набираю на компьютере. И всем студентам советую: пощупайте каждое слово рукой! Пишу обычно на оборотках. Я же жадный, экономный...

— На оборотке чего?

— Ну, на каком-то барахле — каких-то бумагах, счетах...

— Ну вот, придет телеграмма от Путина: «Поздравляю с юбилеем». И вы ее тоже...

— Да, так на оборотке и запишем: «Николай Коляда. Пьеса. Первое действие». А потом, когда перебираешь старые черновики, то ужасно смешно становится — что лет 15–20 назад происходило с тобой... Я не следую заветам Пастернака, что «не надо заводить архива»: напротив, все сохраняю, каждую бумажку, память-то дырявая. Начинаю перебирать — сразу вспоминаешь все-все-все, и в пьесах что-то живое рождается...

— Приводов в милицию там нет?

— Приводов — нет, но была же на самом деле эта история с одной большой артисткой: она вечно вырезала из газет рецензии на себя. Вырезала-вырезала, на целый чемодан. И вдруг один раз перевернула вырезку и стала читать, что там на обороте. «Боже, — подумала, — какая была интересная жизнь! А я тут всяких Джульетт играла, еще какое-то барахло, а в это время...»

— ...Гагарин космос покорял.

— Гагарин покорял, такие вещи творились! А она уткнулась носом в этот театр дрянной... Вот и про меня это можно сказать. Кроме театра — ни черта больше нету.

— Где-то я читал, что родственники ваши — из Казахстана, из глубинки — до последнего не понимали вашего величия, и слово-то интересное произносили: «Колька у нас — невыробленный».

— Ну, это отец так сказал: «А чего Кольке хорошо не выглядеть, он же невыробленный, всю жизнь физически не трудился! Что наш Колька делал-то?! Сидит там где-то...» Всерьез не воспринимают, чем я занимаюсь. Я их понимаю. Они все — от сохи. Село Пресногорьковка, Кустанай... Понимают, когда ты табуретку сколотил. Корову вырастил. «Театр? А что там? На гармошке играешь?..» «Да нет, — говорю, — не на гармошке». Им это все как-то кажется смешным и глупым. «Ну, деньги-то тебе хоть платят?» — «Платят». — «О, це добре». Отец у меня хохол, так говорит. Я им привез 12 томов своего собрания сочинений — они это даже не открывают...

— 12 томов накрыть тряпочкой — замечательная табуретка!

— Да не, это для них ни о чем. Но это ничего не значит, они прекрасные люди — два брата, отец; мама у меня умерла.

— То есть вы для них — пропащий?

— Ну, не пропащий, я же показываю газеты, журналы, где про меня... Они: «О, це добре, Колька». Денег привожу, лекарства... Отцу 86 лет; я вот все думаю: сколько папка проживет — столько и я буду жить. Я тут впервые в жизни своих артистов привез в нашу деревню (проездом были на гастролях), их накормили бешбармаком, бутылку коньяку поставили на стол. Но у артистов моих глаза висели на ниточке: никогда прежде я не допускал в мою личную жизнь, и тут они увидели, откуда пошел Коляда

 

 

«Русский язык — огромный черный зверь»

— Мне не дают покоя ваши 12 томов: такая мукомольня русского языка, там собраны все языковые феномены за последние ...цать лет. Как вы вообще язык ощущаете русский? Он какой?

— Живой и светится. Я написал 120 пьес — и, пока собрание готовил к печати, сел свои первые перечитывать. Не помню их вообще — абсолютно отстраненно читал пьесу «Рогатка», которую в руки не брал 20 лет... Не спал ночь, плакал: «Вот зараза, это же не я написал, а, наверное, Господь Бог. Не мог я так написать!..» Неловко так говорить про себя, но это правда не я — мне Бог диктовал. В 1990-е вообще писал по шесть пьес в год (это сейчас — одну-две): хотелось много денег заработать, ездить за границу, смотреть мир... Писал как проклятый. И теперь думаю: «Коляда, какой же ты молодец! Смог зафиксировать язык того времени, вот этих самых страшных лет России». И на улицах в этот момент, среди бандитизма и нищеты, плавал и переливался огромный черный зверь под названием Русский Язык.

— Черный?..

— Черный! Ну, мне так кажется. Я его зафиксировал в «Мурлин Мурло», в «Рогатке», в «Сказке о мертвой царевне»... И это самое главное, что я сделал: язык-то меняется быстро. Но сумел схватить его за хвостик. Ну не было слова «прикольно» 20 лет назад; 30 лет назад слово «трахаться» звучало сугубо в значении «удариться»; 40 лет назад пели «голубой щенок» или «голубой вагон бежит-качается», но... все уже приобрело иной смысл.

— Но эти смыслы помогают народу выжить?

— Как говорит в финале героиня моей пьесы: «Мы — непотопляемы. Здесь плохо — в Улан-Удэ уедем, там аорта (слово красивое. — Я.С.) другая». Что с этим народом будет? Да ничего с ним не будет. Он всегда выживет. Если кто посмеет за границей сказать про Россию плохо — держитесь, я разъяряюсь. Не трогайте мою родину! У нас, наверное, все плохо. Но мы пуповиной приросли к этой земле. Нас не отрежешь. Это великие слова Набокова: «Благословенна земля эта, Россия, где господствует прекраснейший из всех законов природы: выживание слабейших». Во всем капиталистическом мире на коне остается самый сильный, а у нас — даже театр мой возьмите — выживает слабый. 16 лет назад у нас было 15 человек, нас бандиты выгоняли-убивали, а мы выжили. Почему? А черт его знает!

— Критики растирали в порошок...

— Ну, господи... «самоделка из Екатеринбурга», «гореть ему в аду, этому Коляде», «режиссеру место у параши»... Как только не оскорбляли! Зато теперь могу своим ученикам сказать: плюньте, разотрите — и вперед! Когда на Васю Сигарева, моего ученика, шикали за «Пластилин», я ему повторял слова Галины Волчек: «Вася, серость всегда ненавидит талантливых людей». Я-то сам уже, слава богу, непотопляемый и непробиваемый, мне уже по фигу, что там говорят...

— А с Сигаревым, кстати, вы помирились?

— Да, господи, уже давно, в своей семье чего не бывает... Недавно он приезжал в Екатеринбург, смотрел «12 стульев», где я Кису играю. А потом мне передали — в ресторане выпивали, Васька уже напился совсем пьяный, кого-то взял за грудки: «Вы, суки, берегите Коляду!» Мне очень приятно. Благодарный ученик. У меня много хороших ребят, я потому и создал в Москве Театр новых пьес, который, правда, сейчас остался без помещения, но мы неубиваемы, там будут пьесы только уральских драматургов, больше — ничьи! Чиновникам ведь надо, чтоб все было ровно, не зря их газонокосилками называют. Чтоб ни одна травка наверх не вылезала. Но тихо только на кладбище. Мы прорвемся!

— Насчет кладбища — это правда, что у вас в сейфе список лежит с врагами? Ну, кого потом к вашему гробу не подпускать?..

— Да не-е, это я пошутил. Хотя знаю, что придут иные чинуши, будут петь песни — какими мы друганами были, как выпивали... Все это вранье. Главное — в сейфе лежит завещание, что все мои доходы, все мои квартиры, которые я купил артистам (а их 12 штук), достанутся театру, актеры получат квартиры в полное пользование. Они их заслужили. Потрясающие актеры — в Москве-то даже таких нету!

— Насчет квартир: все вокруг, как появляются сверхдоходы, себе — в Майами особнячок, а вы альтернативно видите мир — квартиры для артистов...

— У меня другие рефлексы. Вот говорят: «Коляда — добрый дяденька». Да не добрый я — я мягкий, как сталь. Если мне нужен потрясающий актер, как Олег Ягодин, — значит, он должен жить в своей квартире. Это, извините за цинизм, построение бизнеса. И не пустые слова, пустые похвалы... Вон Ягодин, сколько его ни хвали, каждый вечер приезжает в театр на своем старом велосипеде, едет как бомжара, никогда в жизни на улице никто не оглянется, не подумает, что это артист. А он заслуженный артист России, между прочим. На сцене — бог. Просто бог!

— То есть такие деланные актер актерычи столичной сцены вас раздражают?

— Всех этих «полковников» от театра с погонами я просто ненавижу. Которые не пойми что начинают из себя корчить. Господи, да такая же работа, как и все остальное: выходи на сцену и придуривайся. Какой там «храм»?! Я потому и создал свой театр, потому что возненавидел общепринятый театр, сказал себе: «Коляда, чему ты отдаешь жизнь? Вот этому барахлу? Бабам в париках с наклеенными бровями, которые орут, вещают, визжат?..» На это тошнотворно смотреть. И это в каждом втором театре происходит, если не в каждом первом. Распиаренная, из кина не вылезает, а как артистка — ноль.

— Да вы же сами по первой профессии — актер...

— Да, семь лет работал в Театре драмы в Екатеринбурге. Было прекрасное время! Бальзаминова играл, еще что-то... Но выпивал крепко. И ушел, поступил в Литинститут. Помню, Розов еще сказал: «Все драматурги — это неудавшиеся артисты». Но это не про меня. Я и был, и остаюсь хорошим артистом — Короля Лира играю. О себе трудно говорить — это как сороконожка задумается: «А что делает моя сороковая нога?..» Что-то делаю, бегаю-прыгаю. Хотя иногда ложишься, смотришь в полок зеленый, думаешь: зачем все было, куда ушло, и вот уже 60 лет — а ума нет... Но, правду сказать, театр очень отвлекает от дурных мыслей. От пьянства. Ну, хочется же выпить! Мои сверстники выпьют — и рай на земле. А я не могу, потому что утром репетиция, 120 сотрудников останавливают: у них дети, у детей — школа, и прочее. Я бы загулял на недельку, на две, на месяц, но не имею права. Ну как я скажу: да пошли вы все?!

— А вы если загуливаете, то с тяжелыми последствиями?

— Ну да. Но очень давно этого не происходит. Хотя было раньше... Театр тебя дисциплинирует. И на репетициях смешно. С артистами как с детьми играешь. Ставим «Короля Лира» — ржем как дураки. Команда человечная, веселая. Дома-то что сидеть в четырех стенках...

— Но останься вы просто драматургом без театра, то, может, и живы бы уже не были...

— Да, давно бы уже того... Здоровья бы не хватило на все соблазны.

— А здесь удобно: пьесу написал — сразу поставил.

— Да! Да! А без театра бы написал — пошел и накирялся бы. А театр... Я люблю командовать, руководить. Тут прибегают с каким-то очередным коллапсом: «Николай Владимирович, что делать?!» Я вмиг нахожу решение — мне нравится осознавать, что я такой умный в их глазах. Вот сегодня премию всем выписал на 4 декабря, на день рождения театра. А мне пришло два гонорара: один из города Чебоксары на 50 000 рублей за спектакль «Морозко» и 30 000 руб. из Верхнего Уфалея — за него же. И эти 80 тысяч я раздаю артистам, по полторы-две тысячи. Было бы больше — я бы дал, но нету. Нам никто не дает ничего. Вот сейчас, правда, полтора миллиона дал Минкульт РФ на спектакль «Иван Федорович Шпонька и его тетушка» — вернусь в январе с московских гастролей и начну его ставить.

 

 

«Пол-России ходит какать на улицу, на яму»

Мне кажется, фамилия Коляда сделала вам полбиографии…

— Когда мы с Виктюком познакомились, он спросил: «Это твоя настоящая фамилия? Не верю. Наверняка псевдоним. Все драматурги — евреи». Нет, говорю, Роман Григорьевич, я по отцу хохол, а по матери русский. Просто смешная фамилия, рождественская. Повезло дураку. А у мамы фамилия была Александрова…

И стань вы Николаем Александровым? Представляете?..

— Трактористом бы работал в деревне и давно бы уже сгнил в земле. Все — и те, с кем в школе учился, и в театральном училище, — все на том свете. Девяностые годы: один повесился, другой умер от наркотиков, третий — от водки… Крепко прижали. Меня зовут все время в «Ельцин-центр», выступать спикером. Отвечаю: «Вы меня извините, но я к вам не пойду». Пусть думают про меня, что дурак, мне насрать. И актерам своим сказал: кто из вас перешагнет порог «Ельцин-центра» — того сразу выставлю вон из театра. И тут нет никакой политики. Нельзя предавать память своих близких. Потому что они ушли из жизни именно в 90-е годы.

Как будто речь идет о пережитой войне…

— А вы забыли, что по всей Тверской в Москве стояли бабушки-дедушки и держали какое-то тряпье, прижимая к себе? Все забыли, что ли?!

Но и сейчас в глубинке российской — не фонтан…

— Я отвечаю за свой огород. За свои 120 человек. Чтобы у них был не «Доширак», а мясо на обед и на ужин. Чтоб съездили за границу и купили себе — они молодые — красивые тряпки. Чтоб их сняли в кино. Любовь — это поступки. Не говори слова, а сделай для человека что-то. А что говорить — все и так ясно: 100 км от Москвы — мама дорогая… пол-России справляет нужду на улице, на яме… Вот идем с сестрой на могилу к матери, на деревенское кладбище, — я смотрю: парни-девчонки 15–18 лет лежат-лежат-лежат. Наркотики, пьянство, беспросветщина… А я что могу? Могу только писать пьесы жалобные и в конце обязательно даю зеленый росток надежды. Вот говорят, что я — чернушник. Да неправда, блин! Я плачу сам, когда пишу!

Вот есть такое слово: быдло…

— Маленький, ничтожный человек, что ли? Нет для меня быдла или небыдла. Всех жалко. Не может русский писатель иначе чувствовать. Много-много лет назад шли с мамой по рынку в Кургане — на снегу сидит мальчишка и сильно кричит: «Дайте милостыню! Дайте милостыню!» Мама полезла за кошельком. Я говорю: «Не надо, мама! Ну что ты ему веришь? Да врет все этот пацан!» Схватил ее за рукав. А мама мне: «Сынок, какой ты стал злой». Вот сейчас вспоминаю это — и готов сквозь землю провалиться. Укол в сердце: любить надо всех! Врет этот мальчишка, не врет — не твое дело. Иди и протяни рубль.

А классика нам об этом не говорит? Старые пьесы? Вы, кажется, их не любите?..

— Старое сукно от пыли отряхивают и вставляют в репертуар. Боятся взять пьесу современного автора, думая, что на фамилию Булгаков и его «Зойкину квартиру» пойдут все… Сколько барахла сейчас в театрах: «Фрекен Жюли», «Кандид», «Недоросль»… — боже, откуда? Каким дебилам это надо?! Публика — дура, но не до такой же степени! Классика — пусть не вся — устаревает. Многое превращается в литературные памятники. Два месяца репетировал «Горе от ума», а потом перестал, хотя костюмы и декорации были готовы. Но понял, что дело не идет. Вошел в ступор. Никому это не надо. Но с Шекспиром у меня получается. Я просто его переписываю на свой манер.

То есть вы мысленно убрали для себя Шекспира, и стало «Коляда. Король Лир»?

— Ну, примерно так. В «Короле Лире» я просто играю свою историю, самого себя, все раздаю, словно бы делю свой театр…

А фигура Чехова для вас интересна?

— Рассказчик он космический — просто какой-то инопланетянин, написавший «В овраге» или «Студента». А пьесы его… большое занудство. Я не знаю, как это ставить. То же могу сказать и про Островского. Признаю, он великий, но как это сделать сегодня? Вы напишете это — меня убьют.

Убить Коляду невозможно.

— Но плюнуть — плюнут.

Товстоногов, Любимов и далее по списку надевали мантию великих... А вы вроде всего добились, но без мантии.

— А что, надо напустить на себя больше пару, надеть черные очки, шарфик закинуть на шею от Гуччи-шмуччи и ходить пузом вперед? Но мне это претит. И все думают: «Да он какой-то простоватый». Да екарный бабай, не простоватый я, ох, не простоватый!.. Но если им — критикам, коллегам — хочется так думать, ну, пусть так думают. Вот говорят: «встречают по одежке», а я не могу так — неправильная пословица. Вот посмотришь на иного режиссера: три часа на сцене вы… пендривается. Я другое слово сказал…

Синоним слова «выпендривается».

— Да. Это самое ужасное, что есть в театре, — когда актер или режиссер вы… пендривается и в жизни, и на сцене. Естественных людей очень мало, все какие-то пластмассовые становятся. Надо любить, как завещал Станиславский, театр в себе, а не себя в театре. Для меня пол вымыть в театре — да пожалуйста! Машину разгрузить с декорациями — да легко! А какие проблемы?..

Когда пишете — сами с собой вслух разговариваете?

— Да, сам с собой… Я ужасно одинокий человек, ужасно. Вот кажется, что я со всеми общаюсь, всем улыбаюсь, а я живу в таком диком, чудовищном одиночестве — вы себе представить не можете. Живу в своей клеточке. Как сказал Розов: «Что такое писатель? Это брошенная жена и забытые дети». Не получается по-другому.

http://www.mk.ru/culture/2017/11/30/nikolay-kolyada-rasskazal-o-russkom-bydle-vypivke-i-krivom-palce.html

Опубликовано: 05/12/2017
Просмотров: 44
Комментариев 0
Вернуться назад
TOP: Свой взгляд
 
 
 
 
Другие

TOP: Мониторинг
 
 
 
 
Другие

Вопрос на понимание
12/12/2017
11/12/2017
05/12/2017
22/11/2017
Другие

Кейсы
 
 
 
 
Другие

Организации
 
 
 
 
 
(Показать все...)

Обращения
 
 
 
(Показать все...)
18+
Copyright © 2007-2017, Поморский центр публичной политики
Контакты: 8-911-550-45-32