Поморский центр публичной политики Поморский центр публичной политики
                   
  Домой О проекте Контакты Форум  
Анонсы / Календарь
Декабрь 2019
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
            01
02 03 04 05 06 07 08
09 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30 31          
Искать
Все события

Актуальные темы
 


Замечательная информация
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Яндекс.Метрика

Одни Другие. О страхе как главной скрепе российского общества.

СТРАНА, Москва-метроПолия | Состояние общества, происшествия, жизнь, ситуации

Сохранить страницу

Андрей ЗАВАДСКИЙ // Собрались сходить в Третьяковку с семьей. Сестра пойти не смогла и у меня оказался лишний билет - но не взрослый, а студенческий. Я решил отдать билет первому попавшемуся студенту. Стоящие в очереди к кассе молодые люди студенческого вида были сплошь и рядом с родителями. Я подошел к одной семье: день добрый, говорю, у меня тут лишний льготный билетик, готов отдать за просто так. Мать тут же нахмурила брови и буркнула, причем даже не мне, а сыну, протянувшему к билету руку: "Не надо!". Подошел ко второй семье, третьей – примерно тот же сценарий. Глава четвертого семейства, кивнув дочке, сухо произнес: "Это к тебе". Девушка взяла билет молча, с видом "не стоит благодарности". Казалось бы, бог с ним, с билетом – не на вечную же признательность я его хотел обменять. Но чувство, что я не посетитель музея, а барыга в подворотне, не отпустило меня даже у врубелевского демона. Неужели наше недоверие друг к другу смогло победить даже любовь к халяве?

Про кризис доверия в российском обществе пишут в последние годы много и часто, однако это совсем не исключительно российский феномен. Классическими стали исследования Роберта Патнэма про социальный капитал и Фрэнсиса Фукуямы про доверие — оба констатировали снижение и того и другого как в США, так и во всех развитых странах.

Как справедливо заметил еще в 2002 году британский историк Джеффри Хоскинг, автор вышедшей два года назад книги Trust: A History («История доверия), «до недавнего времени мы считали самим собой разумеющимся, что, если мы работаем на верхних этажах высотного здания, никому в голову не придет врезаться в него на самолете». Кроме глобального терроризма, недоверие в мировом сообществе усугубляют все чаще проявляющаяся дефектность мировой экономической системы, миграционные потоки из одних регионов мира в другие, возрождение национального государства, кризис демократии и смещение политических систем в ряде стран мира в сторону авторитаризма. В результате, по мнению Хоскинга, «наш сегодняшний кризис есть кризис доверия».

 

Конечно, глобальный контекст накладывается на специфику конкретных государств, и Россия — не исключение. Причем речь не только о местных политических реалиях, причем далеко не только на настоящие политические реалии. Объяснять рост недоверия и даже всплеск агрессии россиян по отношению друг к другу лишь засильем пропаганды, широко используемыми языком вражды и принципом нерукопожатности недостаточно. Использование принципиально новой технологии манипулирования общественным мнением, которая лежит сейчас в основе российского телевидения и о которой говоритЛев Гудков, привело к колоссальной фрагментации общества. Но самое поразительное, что встречено все это было без особого протеста. Почему? Возможно, потому, что легло на благодатную культурно-историческую почву, а именно на наш страх перед Другим.

Другой, как писал Борис Дубин, это «предельно значимый и предельно обобщенный образ любого партнера по взаимодействию, собеседника в любом разговоре, даже мысленном. Если говорить об истоках подобного понимания, то таков не только известный по Новому Завету „ближний“ — хотя непременно и он, которого, многие помнят, следует возлюбить, „как самого себя“. Таков самый что ни на есть дальний, Имярек, Всечеловек, Никто (не говоря уж о Всевышнем)».

Страх перед этим Другим — любопытным соседом, коллективным Путиным, случайным прохожим, невыключенным телефоном — снова проникает во все сферы российской жизни

Страх перед этим Другим — любопытным соседом, коллективным Путиным, случайным прохожим, невыключенным телефоном — снова проникает во все сферы российской жизни. Жаркое обсуждение высказываний Константина Райкина и Андрея Звягинцева о цензуре — косвенное тому подтверждение.

Ирина Прохорова в интервью для книги «Музей 90-х: территория свободы» вспоминает, как еще в 2001 году в «Новом литературном обозрении» вышла книга историка Михаила Вайскопфа «Писатель Сталин» о литературном языке диктатора. Издательство традиционно разослало книгу журналистам на рецензию. И вдруг одна радиостанция отказывается рецензировать книжку, потому что это, мол, политический сюжет, а литературная программа политикой не занимается. Ирина Дмитриевна долго не могла понять, что означает «этот немотивированный абсурд», пока не вспомнила, что накануне Владимир Путин в какой-то речи назвал Сталина не по фамилии, а Иосифом Виссарионовичем. «И этого было достаточно, — размышляет Прохорова, — чтобы сработала самоцензура, причем, замечу, у молодых людей». Вскоре, по ее словам, подобные инциденты участились.

О самоцензуре как проявлении страха я впервые задумался в годы работы редактором колонки «Эксперты МГИМО», что на сайте одноименного университета. Многие думают, что МГИМО — это такой рупор если не режима в целом, то МИДа как минимум. В каком-то смысле так и есть, наверное. Но я лично не сталкивался с открытыми проявлениями цензуры.

Однако однажды я неожиданно для себя, но вполне четко осознал, что слишком много времени трачу на то, чтобы представить, как отреагируют на конкретный текст «там». Признаться, от этого осознания я поначалу опешил, а отрефлексировав его, понял, что всему виной страх — потерять работу, навлечь гнев больших дядь на себя и коллег, да мало ли объяснений можно придумать.

Второе наблюдение заключалось в изменения поведения моих постоянных экспертов. Все чаще, задавая вопросы или заказывая текст на определенную, вполне себе международную, тему, я стал слышать от них отказ, сопровождаемый фразой «Ну вы же понимаете, Андрей». Ими, я теперь уверен, тоже руководил страх сродни моему — страх перед чем-то, что находится где-то наверху, за пределами наших разных, но все равно маленьких реальностей. Перемена эта случилась в нас так быстро и естественно, как будто не потребовала никаких глубинных трансформаций.

И ведь действительно не потребовала. Не углубляясь далеко в прошлое (а у страха в России долгая история), достаточно отметить, что он был возведен в абсолют Сталиным. Как сформулировал Максим Трудолюбов, «один из способов воплотить эту [коммунистическую] идею — убить часть людей и сплотить остальных страхом». Сплотить вроде бы получилось — но не друг с другом, а вокруг «сильной руки» Сталина. Советское общество этот всеобъемлющий, тотальный страх, по сути, разрушил изнутри. Солидарность сменилась подозрительностью, и товарищ стал чужим, чуждым, страшным Другим. Состоящая из официозных штампов и клише речь — потому что страшно сказать что-то своим языком, что-то недозволенное (а что на самом деле нельзя — непонятно). Выступления против друзей и коллег — потому что выступление «за» может быть расценено как предательство. Профилактический донос на соседей по лестничной клетке — потому что завтра они могут донести на тебя (хотя другой распространенной причиной миллионов доносов считается желание свести счеты или просто улучшить жилищные условия, страх, уверен, играл в этом деле не последнюю роль).

Все это наше вчера — но возможно, и завтра тоже. Страх, культивировавшийся в советское время, с 1991 года находился в культурной памяти россиян в полу-актуализированном состоянии и легко возродился в последние годы.

Страх, культивировавшийся в советское время, с 1991 года находился в культурной памяти россиян в полу-актуализированном состоянии и легко возродился в последние годы

Сегодня мы опять стали радостно бояться и потому ненавидеть американцев — хотя что такого уж плохого сделали россиянам Соединенные Штаты? Один Фонд Сороса вложил в российскую науку и образование сотни миллионов долларов, пока патриоты не заставили уйти его из страны. Еще одной фобией стал некий мифический «Запад» — как легко это слово снова стало мейнстримным в текстах экспертов МГИМО! Россию охватил колоссальный страх перед геями — хотя до антигейской кампании большинство россиян даже не подозревали о существовании ЛГБТ. Мы боимся отстаивать свои права в домоуправлении — потому что все равно нет смысла, а еще и лишнее внимание к себе привлечем. Боимся сказать хулигану в метро не хулиганить — потому что не уверены, что нас поддержат остальные пассажиры. Боимся остановиться и ответить на вопрос прохожего — потому что опасаемся случайного человеческого контакта.

Мы снова стали бояться всего неизвестного, непонятного — всего Другого. Боимся и стараемся игнорировать, а если игнорировать не получается — клеймим и объявляем вне наших скреп. Страх — чувство для человека естественное, конечно. Но страх перед всем и вся, страх, заглушающий любопытство, — вряд ли.

Пропаганда и режим — не единственные виновники происходящего. Мы сами ответственны за неотрефлексированное прошлое и непроработанный страх. В результате боимся мы теперь даже не потому, что страшно (хотя иногда бывает), а по привычке, потому что это часть нас, нашего культурного кода, культурной памяти. Мы не видим рядом ни одного ближнего, вокруг — одни Другие. Страх перед Другим — наша главная скрепа, главная валюта нынешней стабильности.

Россию охватил колоссальный страх перед геями — хотя до антигейской кампании большинство россиян даже не подозревали о существовании ЛГБТ

Для Бориса Дубина Другой (в его понимании — «обобщенный партнер, который для тебя предельно важен и с которым ты мысленно соотносишься в любых действиях») — был, по выражению Татьяны Вайзер, «спутником, сюжетом, рефреном или желанным референтом его рассуждений». Борис Владимирович, вклад которого в разработку понятия Другого в России, как справедливо отмечает Вайзер, огромен, тоже подчеркивал, что без осмысления трагического прошлого XX века ввести эту фигуру в российскую культуру невозможно.

По его мнению, как пишет Вайзер в своем эссе, для этого важна дистанция — «дистанция, которая не только разделяет, о(т)гораживает, но и позволяет выделить, вычленить из неразличимости Другого как Другого, иное как нечто отличное от меня самого». «Люди [в России] проходят мимо вас и даже совсем рядом с вами так, словно вас нет, словно у вас нет никакого вашего пространства, ненарушимого периметра приватности», — писал Борис Владимирович. А уже при наличии этого самого периметра приватности, то есть через дистанцию можно перебросить мост.

Возможно, так оно и есть — в долгосрочной перспективе. Но сегодня, на мой взгляд, дистанцией проблему страха и связанного с ним упадка доверия не решить. Нужно, наоборот, сближаться. Как это делать — другой вопрос. Политолог Виктор Сергеев, который, кстати, профессорствовал в МГИМО, писал о демократии как переговорном процессе. Так вот, демократию (доверие, взаимопонимание) гораздо разумнее строить через практики переговоров (разговоров, общения).

Разных людей приучать к одинаковым ценностям сложно, но как только они начинают разговаривать друг с другом, то вдруг обнаруживают, что не такие уж они и другие. И через это преодоление Другого обнаруживается схожее, общее. Формируются ценности общения. Неудивительно, кстати, что гораздо толерантнее к национальным и сексуальным меньшинствам становятся люди, круг общения которых включает в себя этих Других. Глупо бояться знакомого и понятного. Так и следует, видимо, преодолевать этого чуждого Другого — через знакомство с непонятным и институционализацию практик общения.

Лучшим для этого временем в российской истории последних тридцати лет были 1990-е годы. Сегодня для одних это время экономической и геополитической катастрофы и разгула преступности, для других — свободы, открытости и неограниченных возможностей. Но то, что это было десятилетие столкновения с Другим — новым, непонятным, неизвестным, — бесспорно. Именно тогда надо было учиться с этим Другим жить. Но сделать этого не удалось: не успели, не знали как, не смогли убедить голодающих или челночничавших сограждан в важности осмысления прошлого и преодоления исторического страха. В каком-то смысле посвященные 90-м медиапроекты, актуализирующие сегодня память о свободном десятилетии в противовес его официальной «лихости», пытаются в том числе возобновить этот процесс.

Принесет ли этот проект результаты — поможет ли россиянам осмыслить сталинизм, отрефлексировать выгодно отличающиеся от него 90-е и тем самым побороть страх — пока непонятно. А ведь только отсутствие страха перед друг другом, перед Другим поможет возродить общественное доверие, так необходимое, по словам Хоскинга, для того, «чтобы люди смотрели в глаза неизвестному, будь то неизвестное другой человек или просто будущее и сопутствующие ему события». Уйти же от нынешней «стабильности» без желания смотреть в будущее — невозможно.

https://opendemocracy.net/od-russia/andrey-zavadskiy/odni-drugie

Опубликовано: 16/12/2016
Просмотров: 2529
Комментариев 0
Вернуться назад
TOP: Свой взгляд
Другие

TOP: Мониторинг
Другие

Вопрос на понимание
03/06/2019
15/05/2019
13/05/2019
13/05/2019
Другие

Кейсы
Другие

Организации
 
 
 
 
 
(Показать все...)

Обращения
 
 
 
(Показать все...)
18+
Copyright © 2007-2019, Поморский центр публичной политики
Контакты: 8-911-550-45-32